антон шутов (shutov_sparkle) wrote,
антон шутов
shutov_sparkle

Categories:
  • Music:

рассказ - "вселенная, звездочка и коньки"



ВСЕЛЕННАЯ, ЗВЕЗДОЧКА И КОНЬКИ


        антон шутов



        Здравствуй, дорогая вселенная. Долго, как долго собирался написать. Сам не ценю мысли людей, когда говорят "честное слово", но - вот тебе моё честное. Серьезно, давно собирался. Все время думал про тебя, не забывал.
        Не хочу тебя огорчать, но лежу в больнице. Травма у меня. В другой бы раз уверил, пустяки. И сейчас хотел бы тебя в этом уверить, но рано или поздно ты все равно узнаешь, что это за травма и обидишься на меня за молчание. Поэтому, без всякого, говорю сразу: Я Сломал Жизнь.
        В травматологии такими переломами не занимаются, они отказали бы сразу, уверен. Потому я лежу в больнице, над которой обычные серебряные звезды перемешаны с рубиновыми.

        Мне сказали, я больше не смогу на коньках так, как раньше. Я не плачу, Вселенная, нет, я почти спокоен. Этой ночью просто немного заскребло на душе. На моей душе, такой знакомой тебе. Да нет, ты не думай, я держусь. Вот и решил написать, чтобы рассказать немного. Вдруг кто тебе другой скажет, опередит, что же ты тогда подумаешь. Вот и пишу, так и так, со мной такое стряслось. А то, если б узнала не от меня, сразу испугалась бы небось, подумала, что совсем я пал духом, серого цвета такой, набычившийся стал, в окно гляжу как раньше по-долгу, разговариваю мало. Да? Подумала бы так? На самом деле мне хорошо. Ну не хорошо, а так... Нормально, вобщем. Посчитай поди, сколько у этого "нормально" граней, ведь получится не меньше, чем у "хорошо".
        Ну, Вселенная, о себе расскажи хоть, как же ты поживаешь? Какие у тебя новости? Я соскучился. Да, да, по той самой немоте, которой ты наполняешь своих. Давно я с ними не виделся, кстати. Так же, нянчишь их? Ты же совсем добрая, если присмотреться. Нет, правда, я многое слышал от других, но ты не верь, ты действительно добрая.
        Хочешь, расскажу, что подумал я, когда встретил Тебя в первый раз? Мои друзья любят, когда я рассказываю им про первые мысли, когда мы только знакомились. Хочешь? Ты, может быть, не помнишь тот вечер. Ты же Велика. Я помню его, помню. Мне некогда было удивляться, что ты пришла. Ну, помнишь? Ковровая дорожка стелила пол долгого коридора в темной квартире. Я был смешной, в толстых гамашах, да ещё варежки на резинках из рукавов огромной шубы. Я еще тогда не катался на коньках и даже не думал про это дело, совсем маленький был.
        Папа в тот вечер усадил меня на табуретку и очень долго стаскивал упрямые сапоги вместе с шерстяными носками.
        Вселенная, я не понимал тогда, почему мама не включала свет. Мама ушла в холодные комнаты и легла спать.
        С высокого окна в темной кухне на клеенку смотрели звезды. Папа ругал мои сапоги. Ты еше тогда пришла, а я ещё не видел Тебя. Я лег в кровать в одном шерстяном носке, - папе надоело.
        Вселенная, я даже не знаю, как ты появилась. Когда я проснулся, ты уже была рядом. Я только открыл глаза, увидел, что темнота дрожит. Плечо ныло и рука болела, на локте была содрана кожа. Это папа, когда встряхивал меня, о спинку кровати ударил... Он просто забылся, кричал на маму и забыл, что у него в руках я.
        В комнате тогда было так темно. Мама шмыгала носом, сидела около окна, сложив на колени руки. От слез и от того, что в коридоре горел свет, - в её глазах двигались лучистые кружинки.
        Когда мама с папой опять разодрались, я увидел Тебя. И мне уже было всё равно, что больно ударило в лицо, когда папа упал. Всё равно было, что они хватают меня за плечи и за шею, вынимают друг у друга из рук. Я раньше так же играл с игрушками, даже еще хуже. А ты стояла в стороне шкафа, смотрела. У тебя были шерстяные лапы и маленькие плечи. Ты внимательно разглядывала меня темными большими и серьезными глазами. И по тому, как прерывисто расходились полоски на твоей маленькой спине, мне было видно, что ты отчего-то жалеешь меня. Потом ты уснула у меня на груди, а перед этим долго нюхала мой подбородок, перепачканный засохшей кровью.
        Наверное, это ты сделала так, что проснувшись, я ничего не вспомнил, даже когда увидел, как ты осторожно пила молоко на нашей маленькой кухне.
        В другие разы Ты брала в руки электрогитару. Твой концертный костюм, расшитый блестками был таким красивым, что у меня задерживалось дыхание, когда я прикасался к бегающему по ткани свету. А ты иногда смотрела на меня, весело хмыкала и проводила рукой по гитарным струнам. Ты уходила курить, я тоже тихонько трогал гриф и однажды осмелившись повернул белые квадратики-колки. Ты рассердилась и притворилась моим отцом.
        Моей мамой ты притворялась, когда в твоих руках была винтовка. Ты стояла, сощурившись и целилась в круги, живущие один в другом.         Чтобы найти тебя, нам с отцом нужно было спускаться с зимнего мороза в подвалы, где тренировали новобранцев на почти игрушечном оружии. Моя мама не могла любить винтовку, потому я догадался, что тогда ей была ты, слишком ярко блестели глаза и слишком быстро ты отворачивалась, когда я что-то пытался спросить. Потом ты меня плачущего волокла на верх, сначала подтягивая за руку с болтающейся варежкой, а потом уже на руках. Я рыдал, потому что винтовка хоть и была игрушечной, но стреляла очень громко. Ты уложила меня на санки, забыла надеть варежки и всю дорогу до дома я не мог хорошо уложить руки и хмурые сугробы задевали мои ладошками. Домой мы вернулись одни, потому что отец с тобой поругался и ушел напиваться.
        Это же ты подарила мне коньки. На белой коже была серебряная звездочка, можешь не отнекиваться, так что благодарю, благодарю.         Если бы не ты...
        А тогда я оборачивался на бабушкин голос и видел Тебя: Ты стояла на кухне в переднике, и ладони у тебя были в муке. С увеличительным стеклом в руках и седыми бровями Ты мерцала дедушкиными очками. Тебе было шесть лет, когда Ты увела меня за гаражи и мы долго целовались. Потом, спустя какое-то время Ты подкараулила меня за углом с друзьями и жестоко била, пока я не начал захлебываться кровью.
        Я думал, что сочиняю стихи для девочки с тонкими сережками, а оказалось, что выдумывал их для тебя. Ты зажмуривалась вместе со мной и глотала первую водку, храбрилась и мальчишеским голосом заражала грубостью.
        Нахмурив брови, ты смотрела на меня, стоя за оградой, и вместе вздрагивала, когда вбивали гвозди в крышку гроба. А потом шла рядом и шептала, что нельзя оборачиваться, когда с кладбища возвращаешься.
        Ты отражалась в моем первом кубке. Ты аплодировала как сотни человек, когда я сходил со сцены. Ты волновалась не меньше чем я.
        Ты обнимала меня и, притворяясь, плакала, когда с темного потолка падали золотые звезды. Вместе со мной ты верила.
        Ты подписывала мой аттестат чернильной ручкой. Ты властно сжимала плечо, когда я ревел.
        Ты хохотала вместе. Смотрела, когда в ресторане я стал совсем пьяным и перемазался взбитыми сливками. И ты не верила. Ты приходила, мы курили на балконе и грели на кухне чайник. Ты готова была отдать всё, чтобы я хотя бы поцеловал тебя. Плакала. Ты спасала меня, а потом отпускала растрепанного на мороз, где я глупо улыбался первым попавшимся прохожим.
        Ты обнимала меня в распахнутом свежестью ливне. Ветер опрокидывал зонтики кафе, сваливал вывески, а ты в шум бури шептала, что всё будет хорошо. Еще я был перепачкан чужой кровью, меня тошнило, невозможно было смотреть на небо, потому что там, за тучами были твои звезды, от которых разило невинностью.         Тогда ты настойчиво навязывала мне прощение, но я не верил тебе.
        В ощеренном чернотой лесу Подмосковья я чувствовал твою ладонь, разглядывая деревья, дремлющие под одеялом снега. Мы поднимались по снежным сугробам под темными деревьями. И ты почему-то грустно смотрела на меня, когда я, как всегда неумело, напивался дешевым вином и бередил сиреневый вечер. Я утонул в чувствах, а оказалось, это были всего лишь высокие сугробы под крыльями жестяного ненастоящего "яка" с косо прибитым винтом.
        Черно-белые лики большого города распускали ночные огни. С гостиничных высот я спускался среди темноты под снегопад, прямо на пустынные бульвары и слушал флейту. Среди кружащих хлопьев ты осторожно следовала за мной.
        Один лишь раз ты была сердитой. Напугала меня вместе с высотой, над которой я распрямил плечи. А потом в высокий стакан не раз подливала водки, смешав её с соком ягод и ещё чем-то горючим. Я никогда такого не пробовал и потому не выдержал взрыва, а ты смертельно устала и курила, почти равнодушно, когда я начал терять веру в небо.
        А потом ты сказал те слова, от которых придти в себя мне уже не удалось. Для чего ты выбрала именно того, кто их произнес... "Я, - сказала ты, разглядывая мои потемневшие глаза. - Знаю про тебя такое, чего про тебя никто не знает и никому ты об этом не скажешь никогда...".
        Я увидел твои глаза, они были взглядом умирающего. Я чувствовал твое дыхание в наушнике телефонной гарнитуры. В раскатах грома ты кричала, умоляла и просила, просила, просила. Я сходил по широким ступеням бесчисленной лестницы и пугался кусков льда, плывущих у самого края набережной. В каждом из них была ты.
        В жизни моей ты просеяла звездные пылинки. Каждая из которых была человеком, оставившим мимолетную улыбку. Каждый из этих людей исчез, канув метеором. И то, что они были всего лишь еле ощутимы, один лишь раз встречены среди сутолоки, это сделало их возвышенными и безвозвратно утерянными. Каждый такой твой человек был божеством времени. Иногда мне снится, а порой я и представляю специально сам, будто в сумерках над волнами несется белоснежная яхта, а я стаю на мостике и смотрю на приближающийся берег. А на берегу - все они, у каждого в руках огонек, сигнал, чтобы я отыскал их. И там Тимурка из Североморска, Юлька, Валет, Федька, Лешка, Катюшка, Женька, Галина Федоровна, Вера Алексеевна... Вселенная, я же знаю, ты сейчас улыбаешься, когда читаешь эти строки. Ну твои же, твои это были люди!
        Неправда, что "скорые помощи" летят стремглав. Нет, они катятся очень медленно. Их дорога - от подъезда до покоев - невероятно сложна, хоть и одновременно - примитивна. Ты насмешливо расчертила её пунктир швом на дешевой обивке полтолка в сутулой медицинской буханке. И тогда, выглядывая из алого тумана, я боялся застрять в этом мгновении. Всегда боюсь такого, застрять во времени навсегда и оказаться окруженным границами, за которыми пустота. Вообще-то, это возможно лишь если прикоснуться к величию скорости света. Но ты же можешь, Дорогая, ты же Велика.
        Это ты присылаешь мне сны, где я на коньках как и прежде стройный и легкий застыл в полете надо льдом. Хоть и не знаешь, что я в больнице, а присылаешь, будто чувствуешь.
        Мы подъезжали, кажется, когда "скорую" запрокинуло. Я ничего не успел помыслить, только чувствовал. А потом оказалось, совсем не опрокинуло, это вовсе не "скорая", а что-то другое, что-то моё. И оказалось, белое - это не больница, а сугробы под крылом жестяного "яка". Ненастоящий самолет плакал покосившимся винтом. И в этих сугробах оказался не я, а ты, маленькая, измученная и тоже плачущая. Твои рыдания ниспадали всходами широких ступеней, по которым шел я в поисках флейты. И валил снегопад с оглушительным громом.
        Вспомнил я, что есть друзья. Их глаза блестели в темноте, тот блеск я прежде принял за мерцание далеких огней соседнего города, что спал на том берегу. И выходит, остался совсем небольшой путь до них, близких, который, как и дорога невозможной длины, начинается с маленького первого шага. Пускай этот шаг по льдинам, лишь только кончатся ступени. Но у меня есть коньки, а на них - серебряная звездочка. Мне, открою секрет, одно время несколько раз снилось, что я на последнем взлете, много огней и камер, а лед вдруг начинает таять...
        Твой небольшой подбородок перепачкан засохшей кровью. У тебя маленькие плечи и шерстяные лапы. Когда ты ушла, я почти час стоял, замерев, держал тебя в руках, а твоя маленькая голова безвольно висела, и бледно-розовый язык показался между снежных зубов.
        И руки в муке, и мерцающий взгляд из-под очков, и серебряные искры концертного костюма, вскинутая винтовка, всё это... Всё это.
        Ну вот и бумага заканчивается. Вселенная, Дорогая, я очень скучаю.
        Не знаю, будет ли это письмо последним между нами, потому что уже совсем скоро мы встретимся по-настоящему и будем общаться без каких-то там писем. Но... Но напиши мне ответ, пожалуйста. Поторопись, чтобы успеть. Я очень жду, правда.
        Жду, знаешь ли, ответа, как соловей лета. Не смешно? Надо чтобы хоть чего-то было смешно, Вселенная. Ничего не могу придумать пока.         Наверное, в следующем письме. Чтобы успеть, пожалуй, примусь за него прямо сейчас. А это - отправляю.
        Твой навеки.

КОНЕЦ



        Март, 2006


Subscribe

  • мой новый друг - МЫШЬ

    Эта история о доброй и сметливой мыши. И о наших отношениях. Всё начинается в один вечер ноября, где в моем доме собрались люди… Кухня заполнена…

  • иди и ешь

    про фастфуд обычно говорят плохо. якобы фастфуд, это не выбранная еда, просто предложенные паки, их цель быстро утолить себя и при этом дёшево; во…

  • НЕЛЁГКАЯ РУКА // история с кассиром

    вот очередная немного драматичная история. она происходит в супермаркете. я стою в очереди к кассе. а там одна женщина есть, среди кассиров, она…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments

  • мой новый друг - МЫШЬ

    Эта история о доброй и сметливой мыши. И о наших отношениях. Всё начинается в один вечер ноября, где в моем доме собрались люди… Кухня заполнена…

  • иди и ешь

    про фастфуд обычно говорят плохо. якобы фастфуд, это не выбранная еда, просто предложенные паки, их цель быстро утолить себя и при этом дёшево; во…

  • НЕЛЁГКАЯ РУКА // история с кассиром

    вот очередная немного драматичная история. она происходит в супермаркете. я стою в очереди к кассе. а там одна женщина есть, среди кассиров, она…