антон шутов (shutov_sparkle) wrote,
антон шутов
shutov_sparkle

Categories:

рассказ - "ТОНКОНОГИХ КЛИКНИ ЖУРАВЛЕЙ"

рассказ



ТОНКОНОГИХ КЛИКНИ
ЖУРАВЛЕЙ


антон шутов


        Нынешней осенью, в утро, что оказалось ветреным, я надел поверх пижамы серебристый свитерок. Влез в сандалии. И тихо-тихо, - чтобы не разбудить Эдьку, - вышел из палаты.
        Долго стоял на пороге веранды, вздрагивая от прохладцы. Смотрел на больничный сад. Не сразу решился ступать на влажную землю.
        Худое красноватое солнце, только принявшееся за подъем, можно было перепутать с яблоком, несколько из которых все еще висели на ветках точеных яблонь. В сонных зарослях сухой травы тускло серебрился налет седой росы. А в прозрачном воздухе только-только приготовился разворачиваться свежий день. Небо было почти чистым, но все же каким-то печальным. Я опять так надеялся увидеть журавлей. И опять их не было.


        Еще неделю назад забросил я на дальние больничные гаражи старую автомобильную шину. Журавли ведь делают гнезда в тележных колесах, которые в старину устраивали с охапкой сена на крыше. Но телег рядом не было, таких колес не сыскать, и потому я надеялся, что сработает обыкновенная автомобильная шина. Но журавли не летели. Каждый день за последнюю неделю, ранним утром я выходил проверять. Не было их и сейчас.
        Если врач Александра Вениаминовна узнает, что я выхожу на улицу, будет скандал. Но находиться неделями в своей душной палате еще хуже. Если бы не Эдька, в больнице было бы совсем плохо. Но еще мне очень не хватало Аленушки. Хоть видеться с Аленушкой не разрешали из-за объявленного в нашем корпусе карантина, она все равно приходила каждый день к больнице и посылала мне с нянечкой записки. Окна моей палаты выходили на хозяйственные постройки, так что только иногда я видел Аленушку, убегал в соседнее крыло и через окно на большой лестнице махал ей рукой, бросал в форточку ответные сложенные вчетверо письма. Мы с самого начала договорились писать их на цветной бумаге. Однажды Аленушка передала мне через нянечку набор цветной бумаги для аппликации.
        Больница, где я лежал, была взрослой. Но нас с Эдькой оставили здесь. И теперь про нас - про каждого по отдельности - говорили - "ребенок", а вместе называли "детки". В двенадцать лет детки что ли?
        Не было журавлей. Я вздохнул и шагнул с веранды к деревьям. И тут встретил старушку. Но не обыкновенную! Маленькую, маленькую старушку. Почти с мою ладонь. Разве бывают такие старушки? Но вот, она сидела на яблоневой ветке, свесив худые ноги в маленьких валенках. Придерживала на ветке рядом с собой большое яблоко, обхватила его и, видимо, растерялась, не зная, как унести. Яблоко было чуть ли не больше неё самой.
        Я замер, рассматривая старушку, а потом шагнул поближе. Старушка беззаботно смотрела на меня. В выражении ее маленького лица я не заметил ни капли страха, ни настороженности.
        Поерзав на ветке, старушка поправила платок и, тут же, уронила яблоко в траву. Вздохнула. Обиженно поджала губы и снова уставилась на меня. С такой укоризной смотрела, будто это я выбил драгоценное яблоко у неё из рук.
        - Подашь хоть? - Спросила вдруг.
        Молча поднял яблоко и подал. Старушка снова обхватила его. Она была похожа на маленькую обиженную обезьянку. Заново приноравливая яблоко на ветке, чуть не кувыркнулась. Уселась покрепче, принялась протирать яблочный бок рукавом темной фуфайки.
        - Гуляешь, чтоль? - Спросила меня.
        Кивнул ей, мол, да, гуляю. А сам смотрел, как эта махонькая бабушка пытается откусить от яблока кусочек. И так прилаживается, и эдак, ничего не выходит. Вижу, намаялась, достала из кармана фуфайки крошечный ножик, с булавку, наверное. Рукоять ножичка проволокой медной обмотана. Запыхтела старушонка, стала резать плод. И есть принялась. Оказывается, зубы у неё не все, старалась жевать боковыми резцами, один передний очень уж гнилой был. И тут она мне очень понравилась. Очень мило кушала.
        - Пойдемте ко мне в гости. - Вдруг сказал я и сам испугался сказанного.
        Не успел подумать, слова вышли сами.
        Старушка в секунду подбоченилась, платок поправила, рот утерла. Но ничего не ответила, только молчала и смотрела на меня, будто даже про яблоко забыла.
        - Чегой-то к тебе? - Спросила.
        А я вижу, уже согласна идти. С прищуром смотрит, рядится.
        - У меня книжка есть, очень интересная, очень хорошая! - Начал я рассказывать старушке. - Есть набор для аппликации. Можно будет играть.
        - Чего, на деньги штоль играть, мальчонка, в мультипликацию! - Захохотала старушка. - Мультипликацию ты припрячь, чего мне до неё. Вот если жареной бы картошечкой бабушку угостил, да чарочку поднес!..
        Я не стал возражать про чарочку и молча подставил руку. Она тут же вскарабкалась на рукав, но ветку не отпускает. Яблока ей жаль. Стоит на моём рукаве, жует, то на меня, то на яблоко смотрит.
        - Оставьте, - сказал ей. - У меня там лучше есть. А это грязное, да еще вон, испорченное немного.
        - Много ты, молодой, понимаешь! - Заворчала старушка, но отпустила ветку. - Испорченное! Ты не видел, какие испорченные бывают, раз так говоришь. Порой и не таким пробавляться приходится. Тото вон худенькой какой.
        В это время я шагал к веранде, осторожно придерживая рукав, на котором сидела старушка и думал, что я скажу нянечке, если она встретится в коридоре.
        - А чем прибавляться приходилось? - Спросил я у старушки.
        Сказал, будто взрослый, таким тоном серьезным.
        - Пробавляться. Не прибавляться. - Старушка поправила, вздохнула и стала очень серьезной, отвернулась, смотря куда-то вдаль и добавила, вздохнув теперь очень грустно. - Странница я, мальчонка.
        - Странница. - Повторил я красивое слово.
        Вообще-то слово было обычным, но старушка сказала его очень красиво. Некоторые слова можно так хорошо произнести, что из них можно потом шить золотую легкую мантию. У меня даже есть любимые, которые я украдкой произношу, когда никто не слышит и мне кажется, что в них кружится маленькая сила. Я никому еще не говорил про эти свои чувства на счет слов, даже Эдьке. Например, отличное слово "возникновение", в нем светится что-то совсем плавное и летучее, которое легко спугнуть даже дыханием: раз и нет ничего...
        - О чем задумался, малой? Чего-то ты опечаленный, как мне показалось. - Заговорила старушка. - Или я чем тебя огорчила?
        - Нет, нет. - Я поторопился её убедить, чтобы не думала, будто бы в чем-то виновата. - Наоборот, так радостно что нашел вас там на ветке.
        - А звать то как?
        - Артемом...
        - Артемий, значит? - Подмигнула старушка.
        - Нет, - я, кажется, покраснел. - Просто Артемом, а даже если полное имя, то всё равно Артёмом.
        - Всё равно Артемий! - Сказала старушка серьезно. - Имя-то, оно одно, это по-разному говорят просто. В календарь православный загляни, там всё написано. Это сейчас переиначено, а так ты Артемий. Знай. В церкву-то ходишь, Артем?
        Я остановился, посмотрел на старушку. В церковь я не ходил. Но захотелось сказать, будто бы хожу. Так будто бы интереснее, но тогда вышло бы вранье. Поэтому я пробурчал: "Нет...".
        - Ой, а чего насупился, чего? - Заговорила старушка. - Будто незнамо что сказала!..
        - Тише, пожалуйста. - Попросил я скорее старушку, нужно было заходить с веранды в коридор. - Сейчас надо потише, чтобы пробежать мимо нянечки. - И спохватился запоздало. - А тебя... вас... как зовут?
        На самом деле, не подумав, я назвал её на "ты", сконфузился. Она быстро поправила.
        - Ниче, ниче, можно не на "вы". Фая я. То есть, звать Фаей. Баба Фая. Бабушкой можно. А то чего на "вы" говорить, когда застал меня, вон, на ветвях, ноги свесив...
        Старушка сипло засмеялась и послушно полезла мне под свитер, прятаться.
        Строгая нянечка не встретилась. Зато встретился Александр Львович, сгорбленный, уставший и хмурый он медленно измученно шаркал в сторону своей палаты.
        - Александр Львович, доброго утра вам. - Сказал я ему, торопясь вдоль по коридору.
        Он остановился, поднял левую руку, еле-еле помахал мне и кивнул.
        Прошмыгнув в палату, я осторожно выпустил старушку на подоконник, а сам принялся заправлять койку. Просто, как проснулся, заправлять не стал, торопился на веранду, ждать журавлей.
        - Чего этот старик-от, - спросила бабушка Фая. - Который в коридоре. Неприветливый какой.
        - Александр Львович. Он приветливый. - Я остановился посреди комнаты с покрывалом в руках. - Только улыбаться он не может. Инсульт перенес и правая рука вообще не двигается. Ходит еле-еле, а в постели лежать отказывается, говорит, что нет на свете такого, - усмехнулся я, вспоминая разговоры с Александром Львовичем. - Такого, что уложит его на обе лопатки.
        - Охо-хо. - Огорченно покачала головой старушка.
        - На самом деле у него трагедия. Сын его в морском флоте, на границе служит. А там недавно была перестрелка, военный конфликт. И вот уже два месяца от него ни звонков ни писем. Вот Александр Львович и попал в больницу, напереживался.
        - Куда же он пуще времени. Напишет еще сын-от. Сыщется и напишет.
        - Вот и я говорю, напишет!
        - Ох, сколько пташек! - Воскликнула бабушка Фая.
        Она заметила на подоконнике мою коллекцию крохотных бумажных птиц. Я аккуратно складывал их из цветных листочков. Дотошно разглаживал каждый сгиб и составлял на подоконнике. Теперь старушка шуршала моими поделками, осторожно касаясь то одной, то другой. Все сорок птичек с распростертыми крыльями стояли там пестрой стайкой.
        Сам залюбовался на коллекцию. Эти птички всегда улучшают настроение.
        Я встряхнул покрывало и на пол слетели мои ночные записки. Собрал их, сложил на подоконник и долго застилал постель. Люблю, чтобы было ровно. Там есть в одном местечке на покрывале прореха с торчащими нитками, я её каждый раз стараюсь приноровить к краю подушки. Эдька одно время вышучивал меня за это. Сейчас, кстати, Эдьки в палате не было, видать позвали куда-то.
        Еще я снял и спрятал серебристый свитер, чтобы никто не догадался, что я выходил на веранду.
        - Вот, садитесь... То есть, садись. - Обернулся я к старушке. - Ой, это не надо читать!
        Старушка, расправив один из листочков разбирала буквы, криво написанные мной прошлой ночью в кромешной темноте.
        - Стишки пишешь! - Удивилась она. - Ну держи бумажки свои, убирай. Извини старую, не хотела обидеть. Так, попалось, я подумала...
        - Ну так... - Растерянно ответил я, собирая рассыпавшиеся по подоконнику листки. - Когда плохо бывает, пишу.
        - Хорошее дело, сочинитель. - Тихонько сказала она подавая мне листок. - Ты сочиняй, сочиняй, от этого дела проку хоть и нет, но душе пользительно.
        Я взял листок в руки, развернул его и рассеянно пробежал глазами по разбегающимся строчкам.

        Чайка, я хочу поговорить.
        Ты же, это видно, знаешь тайны.
        Ты же надо мною не случайно.
        Я хотел бы многое открыть...

        Тонконогих кликни журавлей.
        Попроси их, чайка, торопиться
        Над больницей скучною моей
        Клинышком надежды появиться.


        Ночью стихотворение нравилось, я повторял придумавшиеся строчки до самого рассвета. А сейчас перечитав, увидел, что они совсем не такие необычные. От этого стало грустно. Я положил листок к остальным.
        - Чего? - Встревожилась старушка, видимо, заметила что мое лицо изменилось.
        - Чепуха какая-то... Вначале так хорошо казалось, а сейчас совсем не нравится.
        - А мне понравилось.
        Я покраснел, не нашелся что ответить. Старушка прошлась по подоконнику, отвернулась к стеклу и встала на цыпочки, чтобы увидеть, что находится за окном.
        В это время в коридоре кто-то громко прокричал: "Завтракать!". Я тут же сложил листочки со стихами в тумбочку.
        - Я принесу что-нибудь тебе. - Пообещал я старушке.
        Она кивнула.
        И я заторопился в столовую, чтобы успеть первее оказаться в очереди, получить порцию и скорее вернуться в палату.
        Во время завтрака, всё думал о своей новой знакомой старушке. Откуда же она такая?
        В столовой дали два вареных яйца, на бледно-зеленую тарелку вывалили половник овсяной каши и вместе с хлебом дали два квадратика желтого сливочного масла. Ни масло, ни яйца, ни кашу я не люблю. Кушать вобщем-то не хотелось, так что я только для вида вяло проглотил пару ложек овсянки. Яйца спрятал в карман больничной пижамы, два куска хлеба с маслом положил на стакан с чаем и, прихватив все это, поспешил обратно в палату. Чай был горячий и нагревшийся стакан обжигал пальцы, я то и дело менял руку, торопливо шагая по коридору.
        Навстречу попался Эдька.
        - Темыч, - сказал он. - Здорово, ты где шляешься? Я проснулся, смотрю, постель пустая. А в столовке чего дают?
        - Я так... - Пожал плечами я. - Гулял немного. Яица вареные и каша...
        - У, каша. - Протянул он разочарованно. - А меня на процедуры, а потом кровь брали. Из пальца. - Эдька вытянул перед собой руку, демонстрируя зажатую между пальцами ватку. - Жуть! Тебя Александра Вениаминовна просила зайти обязательно в ординаторскую после завтрака.
        - Ой, - я испугался. - А вдруг ты меня не встретил, не успел сказать, а? Не выдавай, Эдька.
        - Да не бойся, чего ты. Там ничего такого. Сказала, что на пару минут только.
        Я поёжился.
        - А ты, - вдруг вспомнил я про старушку. - Был в палате?
        - Ну да, я там спал! - Захохотал Эдька. - Да ладно, после процедур еще не был, а что?..
        Буркнув что-то невразумительное, я заторопился дальше по коридору, а Эдька пошел в столовую, только теперь не так быстро. Он тоже не любит кашу и вареные яйца.
        - Бабушка Фая, - сказал я, заходя в палату. - Такой дурацкий завтрак дали. Ну такой дурацкий...
        - Чего, дурацкий! Про еду нельзя так. - Тут же заговорила она, потирая маленькие ладошки. - Изголодалась я как. В охотку! Вот же кормилец, спасибо.
        Она тут же отщипнула мякиш от куска хлеба, обмакнула в сливочное масло и принялась жевать.
        - Чай только как?.. - Растерялся я, разглядывая стакан, который был размером со старушку.
        Это всё равно что я попытался бы пить из высокой бочки.
        - Ниче, ниче, - сказала старушка, комкано проговаривая слова с набитым ртом. - Отлей только половину, вон, за окно.
        Я открыл форточку и плеснул из стакана. Горячий чай пролился на карниз, с него понесся пар.
        - Яичко очисть, Артемий, пожалуйста. - Попросила старушка.
        Постучав о край тумбочки, я очистил яйцо от скорлупы, пока бабушка Фая завтракала.
        - И ты, давай, второе чисть. Вместе...
        - Ой, нет, - съежился я. - Терпеть не могу вареные яйца.
        - Вот ведь какие, молодежь! - Старушка на секунду отвлеклась от хлеба с маслом и покачала головой. - Кушать всё надобно, любую пищу почитать.
        Старушка добродушно похихикала и вытерев пальцы о фуфайку потянулась к чаю.
        Я придерживал стакан, наклонив, а старушка осторожно попробовала отпить.
        - Ух, чаек, - сказала она, вытирая губы рукавом своей грязной фуфайки. - Это силосная вода какая-то, а совсем не чай. Чем вас поят... Заварочки бы. - Она оживленно посмотрела на меня. - Нету?
        Я развел руками.
        - Нам не дают. Тут вообще крепкий чай не дают. Потому что с сердцем здесь лежат.
        - Ну и ладно, ладно, чегой-то я. Угощают, а сижу и ропщу. Такой тоже ничего. А то страсть до чая крепкого имею. Ладно, хоть есть. А яичко второе не чисть, уж ладно, оставь. Сгодится оно не сейчас, так после.
        Осторожными маленькими глотками продолжила пить.
        Чаевничала она так долго, что у меня заныла рука. Кажется заметив мою усталость, она кивнула и уселась на покрывало. Я отставил стакан на тумбочку, в нем, кажется и не убавилось вовсе.
        Старушка расстегнула пуговицы фуфайки, из-под которой показалась вязаная малиновая кофта. Сняла платок. Волосы старушки были прямыми, седые почти до белизны.
        - Упарилась. - Сказала старушка. - Ты садись, хоть про жизнь свою расскажи. Это где мы сейчас, лечебница штоль?
        - Лечебница.
        - Болезный значит? Молодой какой, а уже болезный. А чего болит?
        - Ай, так, разное. - Махнул я рукой, потому что не хотелось говорить о том, о чем последние два месяца все только и говорят вокруг; и спохватился - Ох, я чуть не забыл, Александра Вениаминовна просила зайти... Ты... Вы посидите тут, бабушка Фая, мне надо сбегать ненадолго по одному делу.
        - Так сижу, сижу. Вон, космы и расчешу пока.
        Старушка достала из кармана фуфайки крохотную гребенку. Некоторое время рассматривала её, выуживая из зубцов то один, то другой длинный седой волос, затем принялась расчесываться.
        По пути к Александре Вениаминовне я понял, что не предупредил Эдьку о бабушке Фае, а бабушке Фае ничего не сказал про Эдьку. Решив положиться на удачу, я прибавил шагу, чтобы быстрее оказаться в ординаторской и скорее вернуться в палату.
        - Артемушка, доброе утро. - Встретила меня около ординаторской Александра Вениаминовна. - Заходи, дорогой. Как самочувствие?
        - Хорошо. - Буркнул я.
        Александра Вениаминовна всегда говорит "Артемушка", "дорогой" и "как самочувствие". Мне это вначале нравилось, но потом уже стало безразлично. Слишком часто она это говорит.
        Она села за свой стол возле окна, достала из папок, уложенных в стопку перед ней, мою историю болезни и открыла.
        - Мы с тобой, Артемушка, перестали ставить капельницу неделю назад. Все результаты анализов я смотрела, но меня прежде всего интересует твоё личное мнение, есть ли изменения и чем отличается эта неделя от предыдущих.
        Она посмотрела на меня, ожидая, что я скажу в ответ на её вопрос. А я растерялся, потому что всегда не терплю такой мешанины слов без ясного смысла. И сейчас она смотрит своими голубыми глазами, поправляет отвесившуюся прядку волос за ухо и ждет, что я как по графику выскажу ей всё, что требуется.
        - Ничем. - Сказал я. - ...не отличается.
        - А спишь как? - Не сдавалась Александра Вениаминовна.
        - Хорошо. - Соврал я.
        - Как сердце, не болит?
        - Нет.
        И это тоже было враньем. Сердце болело, особенно по ночам. Но сейчас мне было важно скорее отделаться от бесполезных вопросов.
        - Снимай рубашку.
        - Это не рубашка. - Ворчливо сказал я, но принялся снимать.
        - А что это? - Спросила Александра Вениаминовна таким голоском, что было ясно, что она не собирается слушать мое мнение про то, насколько пижама отличается от рубашки, и как я вообще соскучился по обычным рубашкам.
        Александра Вениаминовна осторожно потрогала крестообразный розовый шрам у меня на груди.
        - Почти зажило. - Сказал я, ёжась от прохлады. - Только не говорите, что до свадьбы заживет.
        - Ох, до свадьбы точно заживет. - Засмеялась Александра Вениаминовна. - Поворачивайся.
        Она подышала на холодную "денежку" фонендоскопа и приложила к моей спине. Но я вздрогнул и зажмурился, "денежка" всё равно была холодной.
        - А хирург подарил мне обломок. - Поделился я. - Который извлекли.
        - Вот и хорошо. Как сувенир хранить теперь будешь.
        - Я его подарил одной... Одному человеку.
        - Дышим... - Строгим, будто несвоим голосом велела Александра Вениаминовна, прислушиваясь.
        - Что это за рисунки на плече? - Спросила она, когда вдоволь наслушалась стуков сердца и развернула меня к себе. - С Эдиком в татуировки играете?
        Я повел лопатками.
        - Это не рисунок, а монограмма.
        - А хоть и монограмма. Вроде выросли уже большие оба, а дурачитесь. Как спать будешь, постельное белье больничное испачкаете, тетя Маша ругаться потом на планерке начнет.
        Что ей можно было ответить? Что это монограмма-клеймо и такое шариковой ручкой не нарисуешь, а мы с Эдькой не стали бы так дурачиться, разрисовывать друг-друга... Но это просто понимать, а сказать взрослому врачу - нельзя. От обиды, кажется, даже навернулись слезы. Представил, как Эдька смешливо сощурившись скажет: "Ай-яй, слезки на колесках..."
        - Глаза мне твои не нравятся. - Сказала Александра Вениаминовна, оглянувшись на меня из-за раскрытой истории болезни. Она туда что-то вписывала, пока я надевал "рубашку". - Блестящий взгляд, Артемушка, какой-то. Ладно, иди. Кстати, обхода сегодня не будет, Эдьку я посмотрела перед тобой.
        Когда я прибежал в палату, Эдька уже был там. Он сидел на своей кровати, забравшись с ногами.
        - Ого, вот он. - Сказал Эдька.
        В руках у Эдьки был вязаный носок. Эдька вытянул из носка шерстяную нитку и положил на свою тумбочку, где лежали уже несколько шерстин. Там же стояла бабушка фая, деловито отбирая подходящие нити.
        - Артемий. - Сказала она. - Тут твой друг напугался. Принял меня за мышь.
        - Ой. - Виновато сказал Эдька, посмотрел на меня и дурачась закрылся носком, поднеся его к лицу. - Я нечаянно. Даже, как крикну сначала: "Кыш!", а потом смотрю, бабулечка маленькая.
        - Напугал ведь, шельмец. А теперь, вон, шерсть мне достает, чтобы вину загладить. - Старушка снова принялась разбирать нитки. - Зима на носу, надо новое, теплое вязать. А материалу нет.
        Я сел на свою кровать, смел с тумбочки крошки хлеба, оставшиеся после завтрака и почувствовал, что меня начал морить сон. Ночь-то я не спал. Не удержавшись, я лег, устраиваясь на подушке. Обхода все равно не будет. А с бабушкой Фаей Эдька пока поговорит.
        - Умаялся, никак? - Оглянулась на меня старушка с Эдькиной тумбочки.
        - Ага, - с трудом произнес я. - Немного вздремнуть бы.
        - Ну поспи, поспи, конечно. - Одобрила бабушка Фая.
        Поворочавшись, я тут же начал проваливаться в медленный тягучий сон. Эдька со старушкой о чем-то переговаривались, но я их не слушал. Лишь на недолго очнулся от дремоты, услышав, что бабушка Фая поёт какую-то песню. Звуки закружили меня и насколько хватало сил, я еще слышал красивое пение на незнакомом языке.

        Бэ, ий, бэ, бэ-бэ бэ-бэ, Чаймью.
        Уании-и, ятьчи, умасади, бэ, бэ-бэ,
        Ий. Бэ, бэ, Чаймью.


        Мне снилось, что по сизому небу вслед за красным солнцем, укатывающимся за горизонт, летят журавли и чайки. Две стройных стаи, одна из которых - журавлиная - летит плотным косяком, а другая - вразнобой. И те, и другие птицы поют грустную песню, в которой смешиваются голоса чаек и курлыканье журавлей.
        "Подождите, - крикнул им я с низкой земли. - Ну куда же вы без меня? Я жду, почему же не прилетаете?".
        "А как мы прилетим? - Спросил тонконогий журавль, захлопавший крыльями передо мной. - Ты ждешь чаек, но у тебя же нет никакого моря, чтобы они прилетели. В твоем саду одни лишь деревья, а чайки не такие птицы, чтобы сидеть на деревьях. Шина, которую ты забросил на сарай, совсем горько пахнет бензином и гарью, чтобы мы в ней могли устроить гнездо себе...".
        От соображения про шину я разволновался и проснулся. Лежал с закрытыми глазами и бьющимся сердцем.
        - Сердцем мается, бедный? - Услышал я голос старушки.
        Мне стало понятно, что они с Эдькой говорят про меня. Эдька не ответил, была тишина. Наверное, он просто кивнул.
        - Бедный. - Тихонько сказала старушка. - Такой молодой. Пройдет хоть?
        - Конечно пройдет. - Еле слышно ответил Эдька. - Уже заживает всё. Это я виноват, бабушка Фая. Я из-за этого с ним в больницу лег. Так всё подстроить пришлось, чтобы вместе лежали.
        - Как же ты виноват? - Спросила старушка.
        - Я путешествовал. Летал себе, только выпустили на свет. Потом однажды гляжу, мальчишка. Ну, всмысле, он вот, Артема когда увидел. И увидел его, а он... Моя задача, бабушка Фая, маленькие стрелы пускать с лука, да еще так пускать, чтобы в сердце самое попали. Когда человека вижу, сразу понятно мне делается, что в жизни не так. Как то так выходит, что не на человека смотреть получается, а вовнутрь его. Вот как.
        - Ох, ну и удалец. - Не удержалась старушка. - А вовнутрь меня посмотрел? Чего там нашел, сказывай!
        - Не посмотрел. - Разочарованно ответил Эдька. - Я ведь сейчас обхожусь без всяких там... способностей. На время, а то в больницу вот с Тёмкой лег. Крыльев тоже пока тут лучше не показывать.
        Кровать скрипнула. Наверное, Эдька повернулся спиной к бабушке Фае, демонстрируя отсутствие крыльев.
        - И что случилось-то? - Нетерпеливо переспросила бабушка Фая.
        - А вот что. - Эдька снова принялся рассказывать. - Стрелки мои иногда очень поправляют жизнь. Ну, когда в жизни грусть, одиночество, всё такое. Артемка сидел с одной девчонкой на крыше высокого дома. Девчонка, как девчонка, всё в порядке у неё было. А в Артемку как посмотрел, так испугался, столько показалось печали и... - Эдька помолчал некоторое время, старушка не перебивала, он снова заговорил. - Вобщем, одиночество там и грусть одна. Я не разобравшись и метнул стрелку, прямо в сердце, уж к тому времени научился так, чтобы без промаха. Откуда ж я знал...
        Эдька сокрушенно вздохнул. Мне уже было не по себе, что я лежу и притворяюсь спящим. Но открывать глаза и поворачиваться к ним не хотелось, терпения не было, как хотелось дослушать, что скажет бабушка про нашу с Эдькой историю.
        - Оказалось, - рассказывал Эдька. - Он той девчонке помогал в каком-то деле, птичек они из бумаги мастерили, там, для особого. А когда я стрелку заметнул, стрелка взяла и сломалась, потому что... Вобщем, бабушка Фая, это секрет, Артемка обидеться может, но рассказываю уж. Стрела согнулась и осталась у него в груди, потому что не смогла пробить. Стрелы мои вообще всё что угодно могут пробивать, потому что необычные, из особого золота. А тут она взяла и согнулась. - Эдька сокрушенно вздохнул. - Потому что у Артемки сердце оказалось тоже из точно такого же золота.
        Старушка охнула. Мне было слышно, как она завозилась на тумбочке. Что-то звякнуло.
        - Так ты что ли виноват! - Заговорила она чуть громче, но спохватилась и перешла на шепот. - Ты же только добра хотел, кто же знал. Вот однажды я тоже помогала одной мыши, старенькая была уж она, слепая совсем. Выпрашивала все у меня капли приготовить ей знахарские. Я и приготовила, к молодости чтобы ей вернуться... А оказалось, что!.. Втроем они собрались, мышиные старухи, и за счет моих капель-то соединились, чтобы царство развить своё. Там потом такая история вышла. Ужас что! Из злобы своей мышиха мальчонку, вон, навроде вас с Артемом, превратила в кухонную утварь, в старую орехоколку. Мальчишка молодой совсем, я уж на стенки кидалась, не знала, как выправить сложившееся. Но потом всё вернулось на свои места. - Старушка помолчала и добавила. - И у тебя вернется, выздоровеет Артемка.
        - Он журавлей всё ищет.
        - Знаю, знаю. Утром его увидела, аж у самой сердечко заболело. Как он высматривал в небе что-то. Потом уж прочитала в его записках, что журавлей, вроде... Ох, не дело в лечебнице-то лежать, не дело.
        Я лежал, отвернувшись от них к стенке и чувствовал, как мои уши начинают гореть. Так стыдно стало, что всё это подслушивал, что слезы навернулись.

ЧТОБЫ ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖМИТЕ СЮДА
(переход на продолжение - в соседний пост)

Subscribe

  • мой новый друг - МЫШЬ

    Эта история о доброй и сметливой мыши. И о наших отношениях. Всё начинается в один вечер ноября, где в моем доме собрались люди… Кухня заполнена…

  • иди и ешь

    про фастфуд обычно говорят плохо. якобы фастфуд, это не выбранная еда, просто предложенные паки, их цель быстро утолить себя и при этом дёшево; во…

  • НЕЛЁГКАЯ РУКА // история с кассиром

    вот очередная немного драматичная история. она происходит в супермаркете. я стою в очереди к кассе. а там одна женщина есть, среди кассиров, она…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments