антон шутов (shutov_sparkle) wrote,
антон шутов
shutov_sparkle

Categories:

рассказ - ДРУЗЬЯ СВОБОДЫ

р а с с к а з

ДРУЗЬЯ СВОБОДЫ
[1] питер

антон шутов


        Вот, снова ему питерские арки. Холодное небо и крохотные дворы с четырехугольным колодезным небом. За округлым проспектом - рябь вод. Крапчатые плиты, разнузданное небо. Мутит от сморкливой мороси.
        Какого лешего берется за это, выволакивает с трущобного дна подвального зева заблеванного отключившегося человека. Перед тем, как вызвать скорую, замечает, лицо у полутрупа знакомое. Узнает, ежится. Это известный персонаж андерграунда, от которого устали сотни кассетников.
        Скорая взвизгивает, иногда будто мычит. Как голодная.
        Он бредет по сизому коридору улицы и вспоминает строчки песен, которые выпевал человек с трущобного дна: «Здравствуйте, друзья свободы...», или еще как-то. Вроде такие слова. Зачем тебе, трущобный, друзья свободы? Хочешь через них познакомиться с самой свободой?.. Вот тебе тогда и весь андерграунд. Езжай на койку.

        В серо-желтом доме черный ход. Над ним ряды узких балконов. Четвертый – их. Иван и Галя. Дверь не запирают и сейчас сидят одни. Их вечер почти разумен, разве что, слегка потаскан.
        Иван чинит сломанное кресло, а супруга за полуприкрытой дверью мучает ванную собственной гигиеной. Потом выходит с кудлатой прической и спешит в магазин, даже не переодевшись. Сунула худые лодыжки в растоптанные полуботинки.
        - Вывернутое время. – Говорит Иван.
        - Что значит вывернутое?
        Пока курят на выцветшей кухне.
        - Ну так...
        - Что, помнишь другое?
        - Помню. Были годы, когда по-другому. Не боялись, что наступит следующий день.
        - Не верю. Всегда, кажется, боялись.
        - Зря не веришь.
        - А скалишься чего?
        - Когда еще в школу...
        - Про пеленки, может быть, вспомнишь, тогда еще лучше...
        За половину вечера случается несколько попыток расправить смятую беседу. И на этот раз ни черта не выходит. Ваня сидит напротив, курит, закидывает голову и щурится. Вздрагивает и поводит худыми плечами, за которыми психфак. Супруга набрякла нахмуренным лбом, за год до диплома она бросила философский. Разочаровалась, видимо, в пространном. Часто разговоры в этой квартире поперхиваются вопросами эклектики, а затем тухнут в дурной безнадежности.
        «Эклектика», звучит так, будто недовольно буркнуло в животе от наспех приготовленного ужина. Жареный картофель с грибами. Грибы, прежде по-пергаментному скорченные в холщовом мешочке, сейчас вытянулись склизлыми полосами на замученной сковороде и пригорели.
        - Что ты, без тоста нельзя. – Останавливает его присмиревший Иван. – Встретились же.
        - Кто это сказал, что нельзя? – Усмехается Галка, не оборачиваясь на супруга, а пристально разглядывая гостя.
        - Нельзя, так нельзя. – Тот ставит мутный стакан на кухонный стол.
        - Давай за... – Начинает Иван и замирает.
        - За вывернутое время.
        - Нет. Точно нет.
        Галка молчит. На блюде еще дымятся пригорелые грибы.
        - Отчего же нет, сам же защищал.
        - А чего за него пить. Наоборот надо, чтоб прошло.
        - Так давай, чтобы прошло.
        - Чтобы прошло прошлое. – Выговаривает Иван. – Чтобы рухнуло.
        - Давай, чтобы рухнуло.
        - Нет, - не успокаивается он. – Постойте. К чертям прошлое, пусть оно лучше станет настоящим. Мы же все сейчас в прошлом. Надо чтобы протащило и к настоящему привело.
        - Что же, пока нет настоящего?
        - Нет настоящего. Ищем настоящее! – Непонятно ликует Иван.
        Утомившись, Галка зажмуривается и быстро выпивает.
        Он медлит, смотрит в стакан, а затем тоже пьет. Схватив жухлый круг лимона, рассматривает дрожащую у форточки занавеску.         Фонарный свет вздрагивает и плывет, слезы выступили.
        - Не спеши. – Ворчит Галка на мужа, когда тот снова разливает по стаканам.
        - Отстань. Тот кто говорит «не спеши», жрет время. Хронофаг тот.
        Совсем напившись, он радушно выворачивает карманы. Сдал всё, что было. Теперь уходит Иван. Битый час слоняется в переулках. За это время он успевает несколько раз уснуть, но каждый раз просыпается, сбрасывает на грязный палас слюнявую Галю, странно набравшуюся теплых сил.
        Иван вваливается еле живой. Взгляд стал русым, как прическа. От зрачков не осталось ни следа, сплошная серая стынь. На расспросы только мычит.
        Он выворачивает карманы Ивана, там ни черта. Лишь на удачу заглянув за отвороты обшлагов грязной джинсовой рубашки, обнаруживает скатанный бумажный шарик.
        Засуетившаяся Галя ползет по кухне на коленях, разыскивает за плитой шприц. Не остатки женщины, а гипертрофированный дрожащий прусак. Нашла. Шприц грязный, в паутине.
        - Ложку не тряси...
        Проржавелая игла согнута, но пропускает нормально. И ладно.
        Галка называет ее «струнка». По-пьяному выходит: «тпрунка». Для верности он все же опускает иглу в кипяток, заготовленный для чая, а сам уже ждет, ждет, аж скулы сводит в мучительном затяге. Галка по-сучьи скулит, чтобы помог. Устав мучаться с шариком воздуха и сором в грязном шприце, он плюёт и вгоняет ей по вене. Потом двигается сам. Гер третьего пошиба. Несколько минут провертывает в ледяной судороге, грязь тенит приход.
        Утром он вываливается в холодный переулок. На стене возле арки висит линялая афиша с вздыбленными конями и обезъянкой, жонглирующей алыми шарами.
        «Вот она свобода, что-то вроде этого, - вдруг остывает он мыслями и вдыхает холодный воздух. – Грязный цвет. Кто же станет ее друзьями?»
        За углом магазин, вход с сутулым козырьком. Пусто.
        Пережив эксцессию покупки, обратно несет чай и крепкие мячи лимонов. На серой улице в ярких лимонах будто бы поет жизнь, спряталась и поет. Украдкой он трогает и сжимает бледными пальцами жёлтые бока, прислушивается к их сытой упругости. Как-то по-чужому сытой.
        Входит. Они ругаются.
        - Я схожу и продам кофточку!.. – Кричит Галка супругу.
        В это утро она пытается выжить между зеркалом и мужем. Застыла с облезлой пудреницей в дрожащих руках. Презрительно сощурившись разглядывает супруга, то и дело отворачивается к амальгаме. Там Галку встречает ее пресловутое настоящее с опухшими веками и темными мешками под глазами. Она отворачивается и снова бросается на мужа.
        – Ого. Лимоны. – Не обращая внимания на Галку говорит Иван, подхватывая покатившийся со стола плод. – Зачем лимоны?..
        - Захотелось живого.
        - Пошло.
        - Сам ты пошлый.
        - Я?.. Пожалуй, да, пошлый. Сижу, терплю, выслушиваю в сто первый раз крики про кофточку. Но у меня-то неживое, да, так что ты больше прав. Я уже заварил чай, какой был. Если желаешь, но можно еще этот, если настаиваешь.
        - Не настаиваю. Что, совсем дрянной чай? А чего про кофточку?..
        - Да, эта чертова кофточка. Подарил когда-то ей кофточку, так возвела ее в символ. Кофточка, считай, последняя черта. Когда про кофточку говорит, значит, о конце света плачет. Иди, мол, доставай бабос, иначе... Короче, трагедия мироздания, а она в главной роли.
        Дверь в комнату оглушительно хлопнула. Галка вышла в ванную.
        Он наклоняется и берет со стола лимон. Жмет. Жаль резать.
        Вдруг выдыхает:
        - Научиться бы любить простое по-настоящему. Чтобы ничего другого в жизни не было. Только простое. Я бы любил. Вот, как этот желтый круг.
        - Так что же, любишь сложное? – Ухмыляется Иван.
        - Да ну... – Отмахивается он.
        - Это все гордыня.
        - А про свободу?..
        - Что про свободу?
        - Мысли про свободу, это тоже гордыня?
        - Конечно! Иначе, как это назвать, когда ты, свободный изначально, с самого начала жизни, можешь драматично вздыхать о ней. Или мелодраматично.
        - Ты не понимаешь.
        - Не понимаю. Так и это гордыня. Видишь, ты одинокий задумчивый романтик, которого никто не может понимать так, как есть у тебя.
        - Иван...
        - Может водки?..
        Его передергивает от мыслей, но не про водку, а про эту квартиру.
        - Что, нет? – Снова спрашивает Иван.
        - Нет.
        - Как знаешь.
        - Знаю. – Он медлит, что-то припоминая. – А ты помнишь песню... Ну, такую известную, еще под гитару часто ее... «Здравствуйте, друзья свободы, здравствуйте, друзья...»?
        - Ну, помню.
        - Так что про свободу?
        - Ох, да ты опять... Веришь ли, есть такое явление. Чем крупнее мысль о свободе, чем крупнее свобода, о которой мыслишь, тем больше она штампирована.
        - Штампирована?.. – Разочарованно переспрашивает он, не улавливая.
        - Ну пусть если не штампирована, так шаблонна. Не поздновато ли? Это в юности думается о свободе, от того и цепки подростки на стереотипные идеалы. Переварят идеальное, а потом за собственное принимаются. Идеи свободы в юности покажутся ценными, а сама свобода там широка-велика. – Иван вытянулся в кресле и рассматривает кусок бледного неба в окне, разговаривает будто бы уже сам с собой. - Но чем старше, тем уже больше понимаешь эту... Нет, даже не о возрасте надо говорить, а о зрелости ума. Тьфу. Какая к черту зрелость. Не зрелость, а умовосхождение. Такая штука, чем человек выше, тем больше видит, что явление свободы все меньше и меньше. И вскоре вообще может уместиться на кончике иглы. Понимаешь же?
        - Какой, какой иглы? Но понимаю, понимаю. – Отвечает он, через услышанное пытаясь понять некоторые вещи чуть дальше.
        - Если свобода в пятнадцать будет смелостью сказать дерзость ненавистному наставнику, то в шестнадцать, это шаг за порог и вольное путешествие. А в восемнадцать?..
        - В любви. Сексуальная...
        - Ну вот. Какая угодно. И символ выбери любой: небо ли, крылья ли, гитара ли, дорога...
        - Ну а сейчас?..
        - Хоть что.
        - Ну что?.. Тебе что свобода?
        Иван думает, потом озирается.
        - Не знаю. – Признается наконец.
        - Ладно. Где чай?
        - Да вон же, на кухне.
        Иван нехотя встает, идет за чаем. А он остается в комнате. Сидит и размышляет о том, что чем больше представление о свободе, тем она и дешевле.
        Два года назад умер друг. Он поставил фото друга на старенькое пианино. И забыл. Вздрагивает, вспоминая, что и пианино уже нет, - отдано по дешевке почти незнакомым. А где фото сейчас?..
        Мысли снова утягивают. Ревнует собственные мысли к чужому влиянию, к Ивану. Тот будто закрутил волчок, а сам вышел. А волчок все вертится, вертится... Способен ли он на эту чертову свободу, или гораздо пустого молчания случается больше, чем настоящего? Прошлое утягивает, не проходит. А будущего вобщем-то и нет. Будущее обозначит себя только тем, что начнут стареть и исчезать вещи. И черно-белая фотография в рамке в лучшем случае только и останется от прошлого, притворившегося настоящим. Будет стоять это фото открыто, будто с готовностью на всё, а с нее – умершее так и будет принимать вид, будто разглядывает настоящее. Ну а затем стекло, лежащее на волевом лице близкого покроет пыль.
        Будет ли его фотография стоять у кого-нибудь? А если тоже пыль... Нет, ни черта не способен он. Ни на что. Особенно на свободу. Сидит и смотрит в окно, которое минуту назад разглядывал Иван, рассуждая о свободе.
        Тот возвращается.
        - Вот. – Иван ставит дымящиеся грязные кружки на низкую столешницу.
        - Знаешь...
        - Да брось ты. Обиделся?.. – Останавливает его попытку Иван.
        - Нет. Я пойду.
        - Обиделся, обиделся.
        В комнату заглядывает Галка с поправленным перманентом лицом.
        - До свиданья. – Говорит она ему аккуратно, демонстративно игнорируя мужа.
        - До свиданья. – На автомате повторяет он.
        - Сам ты хронофаг, вот ты настоящий хронофаг! – Внезапно кричит она Ивану и исчезает, хлопая дверью.
        - Нашим легче.
        Он забывает, что только что хотел уйти и настороженно следит, как Иван разрезает один из лимонов.
        - Зачем тебе она?.. – Вдруг хватает у него смелости на вопрос.
        - Не знаю. – Говорит Иван и признается. – Незачем. Привык.
        - А зачем тогда?
        - Может быть, - он застывает с ножом в руках и вдруг заглядывает в глаза. – Может быть она и есть моя свобода. Но помнишь, вчера говорили про вывернутое время?
        - Помню. Чтобы прошло прошлое.
        - Да, прошлое прошло, чтобы... – Иван трет кончиком ножа переносицу. – Так вот, если время вывернуто, значит что-то мешает настоящему.
        - Что-то мешает настоящему. – Послушно повторяет он.
        - А у меня настоящему мешает она.
        - Да? Как?..
        - Ты можешь представить, что ты забудешь, что такое любовь?
        - М-м, - он медлит, пытаясь сосредоточиться и правильно понять вопрос. – Не знаю. Кажется, что я как раз и забыл.
        - Хорошо. Может, забыл. Неправильно я подобрал слово. Я не то, что бы забыл, а... Потерял веру. Вот так лучше. Все живут и знают, что сейчас что-то есть. А кто не знает, тот верит, что вот впереди будет что-то. А я уже нет. Тут не просто привычка, тут стиснутое сознание...
        - Лимон надо прежде. – Вдруг перебивает он Ивана.
        - Чего?.. – Оторопев запинается увлеченный собственными словами тот.
        - Лимон так не кладут в чай. – Размеренно поясняет он, удерживая проступающую чеканность. – Нужно его класть прежде, чем наливаешь заварку и кипяток. Сначала лимон, затем сахар, потом размять ложечкой, а уж только тогда воду и заваренный чай.
        Иван молчит, стоя над низеньким столиком с кругами лимонов в руках.
        - Какая разница?.. – Осторожно выговаривает он.
        - Определенная. Я пойду.
        Он берет со стола пару лимонов, вскакивает из-за столика. В прихожей хватает куртку под мышку и долго зашнуровывает кроссовки.
        Иван выходит и останавливается в дверях комнаты. В руках круги нарезанного лимона.
        - Пока. – Бросает он, не оборачиваясь.
        Шагает на лестничную площадку. Дверь закрывается будто бы сама. Кажется, Иван так и не тронулся с места, до сих пор остался стоять с лимонами в руках.
        На улице опять натыкается на линялую афишу со вздыбленными конями и обезьянкой. Мутит. Он останавливается и шарит по карманам.         Сигарет нет. Оглядывается на ряды балкончиков, видит четвертый. Пугается, Иван может стоять и смотреть оттуда, сверху.
Возле метро будто просыпается. У парапета стоит старушка. Маленькая и сутулая, как вопросительный знак. Он удивляется мыслям, старушка похожа на обезьянку с цирковой афиши. Парад-алле: вопрошающая старушечья вечность среди копыт настоящего. Парад-алле под оркестровую торжественную тему «Здравствуйте, друзья свободы...». Старушка-вопросительный знак, но вот к кому и с чем...
        На парапете перед старушкой продуктовый пакет, в нем - мелочь. Он останавливается возле, принимается шарить по карманам. С досадой вспоминает, что вчера выложил все деньги, а на них Иван достал гер. Ни сигарет. Ни копейки. Теперь и в метро не попасть. Что же...
        Он не смотрит на старушку, кладет прямо в старушечий пакет оба лимона. Они желтые-желтые. На серой улице в ярких лимонах будто бы поет жизнь, спряталась и поет.
        Идет по улице. Вот, снова ему питерские арки. Холодное небо и крохотные дворы с четырехугольным колодезным небом. За округлым проспектом - рябь вод. Крапчатые плиты, разнузданное небо. Мутит от сморкливой мороси.
        Наверное, эта старушка вернется домой, если у нее есть дом, поставит чайник, если у нее есть чайник, заварит чай, если у нее есть чай... Но хоть лимоны-то есть.


КОНЕЦ


Январь, 2007
Tags: рассказы
Subscribe

  • мой новый друг - МЫШЬ

    Эта история о доброй и сметливой мыши. И о наших отношениях. Всё начинается в один вечер ноября, где в моем доме собрались люди… Кухня заполнена…

  • иди и ешь

    про фастфуд обычно говорят плохо. якобы фастфуд, это не выбранная еда, просто предложенные паки, их цель быстро утолить себя и при этом дёшево; во…

  • НЕЛЁГКАЯ РУКА // история с кассиром

    вот очередная немного драматичная история. она происходит в супермаркете. я стою в очереди к кассе. а там одна женщина есть, среди кассиров, она…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments